Три недели назад, реагируя на второе послание Президента России Федеральному собранию, популярный ресурс Газета.ру в своей редакционной колонке (http://www.gazeta.ru/comments/2009/11/12_e_3285613.shtml) вполне справедливо затронул вопрос взаимоотношений власти, экспертного сообщества и того самого большинства населения, которое потенциально желает испытать конкретные преимущества российского Проекта Модернизации.

«Проблема аудитории на самом деле – главная проблема Медведева. Кто эти люди? Команда единомышленников, готовых, отбросив конъюнктурные соображения, двигать Россию вперед? Как-то не очень на то похоже. Может быть, где-то в рабочих корпусах Кремля такая команда и собирается, но нам про нее ничего не известно. Зато понятно, что эти люди, если они есть, не при чинах … Благожелательные наблюдатели отмечают, что среди наиболее частых по употреблению слов в послании значатся экспертиза и эксперты. Но при всем уважении к этой радости технократа невозможно представить себе экспертное сообщество в виде политической силы, готовой оказать Медведеву поддержку».

Проблематика экспертов как неполитической силы оказывается предельно востребованной именно сейчас. И не только в России. Все постсоветские страны, хотя и двигаясь с разными начальными условиями и разными скоростями, приближаются к переоценке роли и потенциала влияния представителей экспертно-аналитического сообщества. Модернизационные проекты справедливо предъявляют новые требования к сложноорганизуемой конструкции, которая называется «интеллектуальное превосходство».

Плохие анализы

Конкуренция систем взглядов, соперничество идей и ранее предопределяли политические победы или поражения. Но сегодня, по мере развития глобализационных процессов и появления активного социального слоя космополитов, значение экспертно-аналитического сопровождения в процессе принятия политических решений стремительно возрастает. Положительный ответ на вопрос «Нужны ли странам СНГ «свои RAND Corporation»?» уже получен. Сегодня актуальный запрос существует при выяснении того, когда именно и в каких форматах они будут эффективно работать.

Без сомнений, нынешнее состояние мозговых центров, фабрик мысли, экспертных институтов и консалтинговых компаний, действующих в системе как публичной, так и тайной (непубличной) политики, необходимо рассматривать в прямой связи с теми общеполитическими, экономическими и социо-культурными преобразованиями, которые имеют место на постсоветском пространстве. Ведь тектонические изменения затронули основы не только взаимоотношений между государствами или государством и обществом, но и системных связей между сферой политики и собственно интеллектуальным производством. Стоит признать, что в последние двадцать лет кардинальным образом изменились и функции политического знания, и характер взаимодействия представителей политической и интеллектуальной элит. Экспертное сообщество стало реально заинтересованным в активном участии в формировании и реализации проектов национального развития.

Именно здесь, кстати, кроется одна из серьёзных проблем во взаимоотношениях экспертных институтов СНГ. В начале и середине 90-х годов они были ориентированы исключительно на программы национального развития. Образовывались министерства иностранных дел, формировались посольские учреждения и постоянные представительства при международных организациях. Этап становления экспертных институтов протекал параллельно с участием правительственных структур в политическом трансферте. Из одной среды в другую переносились интеллектуальные основы, модели, технологии и, в конечном счёте, практики политического управления. Что-то импортировалось и имплементировалось весьма успешно, что-то требовало создания дополнительных условий для выращивания собственных институтов. Но в любом случае адресное целеполагание было связано с формированием и развитием национальных, государство-центристских политик. Данный подход априорно не мог быть ориентирован на интеграционное взаимодействие, кооперацию и сближение.

Важно отметить, что объяснимая ограниченность в применении сугубо демократических процедур создавала определённый перекос, для которого характерной становилась ситуация, когда практически все слои политического класса, включая экспертное сословие, постоянно смотрели «наверх», не столько боясь утратить свои посты и бонусы, сколько стараясь попасть в мэйнстрим, почувствовать конъюнктуру. Ведь эта самая конъюнктура обеспечивала «заказ», а значит и привлекаемые финансовые ресурсы, и относительно прямую возможность влияния на внутриполитические и внешнеполитические траектории развития. Но конъюнктура исключала творческую работу и, следовательно, стратегическое планирование.

Конечно, были некоторые успешные индивидуальные проекты. Эксперт, поработав, например, в московском Центре стратегических разработок или Фонде эффективной политики, в киевском Центре экономических и политических исследований им. Разумкова или в Грузинском фонде стратегических и международных исследований, мог вполне органично перейти на работу в аппараты президентской или верховной исполнительной власти. Но всё-таки подобные случаи не носили системного характера. Внешняя контактность экспертного сообщества не приводила к созданию ситуации, при которой имела бы место так называемая «социальная проницаемость». Другими словами, высокая чувствительность к внешней коммуникации не способствовала структурной трансформации в отношениях экспертов и правителей.

При этом аналитические и консультационные институты стремились развиваться как активные сетевые акторы, функционально настроенные на преобладание горизонтальных взаимодействий. Особую группу «игроков» формировали те исследователи, кто успешно прошёл через этап обучения в ведущих западных университетах. Хотя состав студентов из постсоветских стран, обучающихся на магистерских и докторских программах, не был однороден, он всё-таки характеризовался необычной спецификой, которая стала проявляться при возвращении этих молодых людей домой. Пройдя через участие в совместных исследовательских проектах, международных конференциях, консультациях и обменах аналитиками и политнаблюдателями, эти эксперты на практике использовали знания о том, как политические и управленческие приёмы работают в различных средах. Эволюционно стали формироваться корпоративные стандарты поведения. Возникло то, что было бы корректно обозначать категорией «культура экспертного взаимодействия». В этой среде стали появляться не просто умные люди, но и влиятельные интеллектуалы. Со временем они оформлялись в сравнительно устойчивые команды и группы.

Высказывая довольно субъективное мнение, отмечу, что в России среди наиболее значимых стоит назвать коллективы, сплотившиеся вокруг Игоря Юргенса, Евгения Ясина, Сергея Караганова, Игоря Бунина, Алексея Чеснакова.

Однако они были слабо связаны с государственной системой. Стоит уточнить, что под данной конструкцией я подразумеваю ситуацию, когда представители властной элиты не участвовали в экспертных дискуссиях. На самом деле, в Москве, как и в других СНГ-ых столицах, до сих пор предельно мало площадок, где подобные дискуссии могли бы происходить.

К сожалению, нет и институциональных образований, ориентированных на привнесение в экспертное сообщество рыночных механизмов конкуренции. Стоит признать, что в целом сегодня успешны те фабрики мысли, кто не за двадцать лет, а за считанные годы не только научились, но и в сугубо прикладном смысле освоили практики мониторинга национальной и зарубежной прессы, составления высококачественных аналитических записок, формирования нужных композиций экономических и социологических данных, формулирования логически выстроенных рекомендаций. Но всё-таки в массе своей они не стали значимой политической (или даже внеполитической) силой. Они как бы законсервировались в «традиционной» парадигме исследовательской структуры. Подобные «центры» можно встретить в среде наиболее активных и мобильных «временных творческих коллективов», имеющихся в университетах и академических институтах.

Плохие прививки

Потенциал действий экспертных институтов во многом зависит от уровня их вовлеченности в сетевые взаимодействия на наднациональном уровне. Активная сетевая деятельность является эффективным способом реализации той задачи, которую многие институты определяют для себя как важнейшую – служить посредниками между обществами и властями. Здесь, однако, становятся важны «внешние» цели.

В нынешние нулевые приверженность к научному анализу действительности «дополняется» следованием определённым нормативным ценностям. Это прекрасно показывает коллега А.Макарычев (http://eurasianhome.org/xml/t/expert.xml?lang=ru&nic=expert&pid=2211) на примере практик сложившегося взаимодействия Москвы и Кишинёва.

«Ключевая проблема здесь состоит в том, что усиление интеграции в рамках СНГ, к которой активно призывает Москва, должно, по идее, привести к тому же критикуемому Россией наднациональному эффекту, что и в ЕС. По сути, выбор Молдовы - не между интеграцией с Западом или с Востоком, а между глубокой интеграцией, непременно предполагающей выстраивание наднациональных институтов, и псевдоинтеграцией с сохранением всей полноты суверенных полномочий государств, на что нацелена Москва. Разница между интеграцией с ЕС и с постсоветскими странами состоит в том, что в первом случае от Молдовы требуются глубокие внутренние реформы и долгая подготовка, а во втором – просто политическое решение. Разница существенная и, увы, не в пользу СНГ».

Да, идеи, нормы и ценности, попадая в «чёрный ящик» экспертных механизмов обсуждения, подготовки, принятия и сопровождения политических решений, проделывают сложный путь и могут быть подвергнуты значительным трансформациям. В большинстве случаев это – процесс, ведущий вектор и результат которого являются трудно предсказуемыми.

Современная политическая теория учит, что из-за растущей неэффективности привычных политических практик именно в экспертно-аналитических структурах (сторонних по отношению к принимающим решения лицам) должен начинаться поиск альтернативных путей и инструментов решения проблем. Этот новый поиск оптимальных ответов осуществляется в жёстко заданных и неизменных рамках приоритетов и ожиданий. Другими словами, общие «правила игры», определение сути проблемы, ценностные составляющие политических практик остаются неизменными, а все инновации происходят в рамках привычной парадигмы политики.

Однако со временем наступает момент радикальных изменений всего набора нормативных составляющих политических практик. В это время происходит смена парадигмы, а значит и переосмысление проблемы, параметров и возможностей её решения. Привычные идеи и рутинные методы уступают место новым подходам и нестандартным решениям (которые, важно отметить, с течением времени также становятся привычными, рутинными и устойчивыми к изменениям).

В описанных выше условиях базовым выступает положение, в соответствии с которым специфической особенностью экспертных институтов должна быть их относительная независимость от доминирующей повестки дня и бюрократических технологий формирования политики. Одним из очевидных преимуществ такой независимости является то, что представители экспертно-аналитического сословия имеют больше возможностей осуществлять своеобразный надведомственный анализ, формировать исследовательский «взгляд» вне рамок доминирующих в государственных структурах парадигм и работать на развитие альтернативных политических опытов.

Деятельность таких институтов часто начинается там, где заканчивается работа многих квазиакадемических структур, «служащих» при органах государственной власти. Там, где начинают давать сбой отлаженные механизмы формирования и продвижения политики. Там, где требуются действительно новые идеи, нестандартные решения и креативные изменения.

Именно в моменты, когда открываются «окна новых возможностей» для продвижения свежих идей и инновационных подходов проявляется «новое качество» экспертов, действующих в разных странах. У них постепенно формируются общие свойства, привязанности и интересы, благодаря которым они становятся больше похожи друг на друга, чем на «соседей» в своих странах. Так проявляется международное, кроссграничное взаимодействие узкоспециализированных специалистов. Конечно, внетерриториальная страта экспертов – не новое явление. Но это именно то, что сегодня отсутствует на пространстве СНГ.

Можно долго рассуждать о едином информационно-коммуникационном поле или, напротив, о региональной конкуренции в СНГ и, например, в странах Восточной Европы, но ключевая проблема взаимодействия экспертных институтов находится в плоскости отсутствия социальной легитимации экспертных позиций.

Процесс внешнеполитического волеобразования дезорганизован, что объясняется общей дисфункциональностью многих постсоветских элит и обслуживающих их интеллектуалов. В лучшем случае властные элиты представляют собой групповые коалиции (в худшем – семейно-наследственные), созданные для реализации собственных внутриполитических интересов. Поэтому образуемые ими правительства «не способны к стратегическому международному взаимодействию, [их] реальная сфера компетенций часто неясна, высказываемые мнения переменчивы и противоречивы».

Эксперт, соглашающийся на следование, а не на изменение описанной модели, вынужден идти по пути обслуживания. Иногда это прикрывается всёобъясняющей риторикой прагматизма и нацеленности на конкретный результат. Иногда это прямо позиционируется как дисциплина «государевой службы».

В такой ситуации весьма символически начинает звучать призыв Петра Струве, требующего «от образованных классов признания идеала государственной мощи и начала дисциплины труда» [*]. Только не стоит забывать, что эти слова, произнесённые сто один год назад, касались исключительно имперского проекта России, хотя и в предельно либеральной оболочке (и противопоставлялись формуле П.А.Столыпина «противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций; им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия»).

Для потребностей современного этапа межстрановой кооперации подобные дискурсивные «повороты» контрпродуктивны. Они могут нравиться небольшим группам «чрезмерно гибких» конъюнктурщиков и «идеологических виртуозов». Но они не могут способствовать успешному долгосрочному взаимодействию реальных партнёров при поддержке реальных союзников. Первыми это осознают эксперты.


[*] Струве П.Б. Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества // Русская мысль, 1908, 1, с. 143-157.


http://eurasianhome.org/xml/t/print.xml?lang=ru&nic=expert&pid=2253

Пять мнений. Гости программы «Наши люди 2.0»: http://nashe.karelia.ru/section/16434.html

Тезисы доклада, представляемого на заседании секции «Мегатренды посткризисного развития», организуемой в рамках I Российского экономического конгресса, Москва

___


Проблематика необходимости и целесообразности трансформации традиционных суверенитетов в условиях современного этапа глобализации актуализируется под воздействием процессов, основными акторами которых выступают внетерриториальные, сетевые по своей природе образования. В дискурсивном пространстве оказывается система высказываний, ориентированная на уточнение пределов суверенного в экономической политике государств. Предлагаемый доклад рассматривает динамику российского дискурса экономической десуверенизации. В центре внимания находится политический дискурс, а экспертно-аналитический (академический) и медийный – за пределами рассмотрения.

Прежде всего, необходимо выделить три направления десуверенизации, ставшие в известной мере классическими. Прямое или косвенное нарушение суверенитета посредством вторжения в реализуемую экономическую политику страны. «Прогибание» суверенитета в условиях универсализации определённого набора ценностей, которые находятся выше положений, определяющих национальные интересы. Становление наднациональных институтов и норм. Данные процессы непосредственно затрагивают сложившуюся Вестфальскую конфигурацию, фиксировавшую территориально ориентированную организацию суверенного экономического пространства и государственно-центристский подход к системе международных экономических отношений. Прежде всего, это означало необходимость переоценки восприятия суверенного государства в качестве специфического, (вне-)классового способа организации практик человеческой жизни. Во-вторых, это означало отказ от директивной установки на определение «перечня» функций, прежде всего контрольных, государства, понимаемого как вид общественно-политического и экономического сообщества, успешно претендующего на монополию легитимного насилия в рамках определенного пространства.

Перечисленные выше составляющие экономической десуверенизации могут быть выделены и проиллюстрированы примерами локальных дискурсивных практик, которые, в свою очередь, выступают динамически устойчивыми индикаторами теоретических построений, претендующих на доминирование при конструировании индивидуальных и коллективных субъектов экономических отношений. Очевидно, что восприятие концепта экономической десуверенизации в российских дискурсах в целом маркируется негативными оценками и коннотациями. Именно в таких условиях артикулируется целесообразность перехода к модели обособляемой модернизации. Установка на интеграционное партнёрство последовательно замещается ориентацией на стратегическое одиночество и многополюсность. Консервативная ориентация на государственный суверенитет начинает представляться в качестве некоторой универсальной опоры, а верность и преданность веберовским «основам» требует неизменности и непоколебимости суверенитета как предельно предсказуемого политико-экономического института.

Дискурсивные практики время от времени всё-таки концентрируются на определённых ситуационных «отклонениях», которые, как правило, являются политически детерминированными. Примерами подобного рода выступают «высказывания по поводу» экономической помощи Южной Осетии и Абхазии, суверенитет которых признан Россией; формирования Таможенного союза с Белоруссией и Казахстаном во взаимосвязи с отказом от переговорного процесса по членству России в ВТО; создания Антикризисного фонда Евразийского экономического сообщества. Особняком стоят инициативы по наделению российского рубля функцией региональной резервной валюты или по формированию системы наднациональных валют. Указанные примеры представляют несомненный интерес не только с позиций продвижения внешнеэкономической политики российского государства, но и исходя из догмата концепта справедливости при определении характера взаимоотношений государств, участвующих в формировании институтов международного сотрудничества и соперничества.

Ограничение перечисленными выше тремя направлениями экономической десуверенизации, однако, не позволяет в полной мере объективно анализировать внутреннюю структуру эволюции суверенитета. Ведь десуверенизация может и должна пониматься как: возрастание роли глобального управления, перераспределение властных функций с национально-государственного уровня на глобальный; общая форма формирования международных союзов, проявляющаяся посредством интеграции между государствами и децентрализацией внутри них; конкуренция, конфликт, противостояние суверенитета и вне-, не- и транснациональных сетевых акторов; несогласие с тем, что суверенитет есть «абсолютная ценность», «политический синоним конкурентоспособности», «условие наличия собственного глобального проекта», «собственность нации», т.е. несогласие с формирующимся дискурсивным «текстом».

Десуверенизация – переосмысление суверенитета как ресурса, «кризис материальной конфигурации пространства». Десуверенизация – расширение минимального набора правил, регулирующих систему международных экономических отношений. Десуверенизация – отрицание приоритета понятия «суверенитет» над прочими. В этом смысле модель десуверенизированной власти в экономике внутренне нестабильна, поскольку она постоянно испытывает на себе множественные воздействия со стороны тех институтов и акторов, которые не мыслят себя вне экономического поля и, соответственно, ресуверенизируют деятельность управленческих структур или, по крайней мере, пытаются это делать. Десуверенизация – дематериализация суверенитета; хаотизация современного мира, отход от системы балансов в мировом порядке; заменитель системы суверенитетов на «безвластный мир». Десуверенизация – изгнание суверенитета из экономики.

Эксперт, поработав, например, в московском Центре стратегических разработок или Фонде эффективной политики, в киевском Центре экономических и политических исследований им. Разумкова или в Грузинском фонде стратегических и международных исследований, мог вполне органично перейти на работу в аппараты президентской или верховной исполнительной власти. Но всё-таки подобные случаи не носили системного характера. Внешняя контактность экспертного сообщества не приводила к созданию ситуации, при которой имела бы место так называемая «социальная проницаемость». Другими словами, высокая чувствительность к внешней коммуникации не способствовала структурной трансформации в отношениях экспертов и правителей.

При этом аналитические и консультационные институты стремились развиваться как активные сетевые акторы, функционально настроенные на преобладание горизонтальных взаимодействий. Особую группу «игроков» формировали те исследователи, кто успешно прошёл через этап обучения в ведущих западных университетах. Хотя состав студентов из постсоветских стран, обучающихся на магистерских и докторских программах, не был однороден, он всё-таки характеризовался необычной спецификой, которая стала проявляться при возвращении этих молодых людей домой. Пройдя через участие в совместных исследовательских проектах, международных конференциях, консультациях и обменах аналитиками и политнаблюдателями, эти эксперты на практике использовали знания о том, как политические и управленческие приёмы работают в различных средах. Эволюционно стали формироваться корпоративные стандарты поведения. Возникло то, что было бы корректно обозначать категорией «культура экспертного взаимодействия». В этой среде стали появляться не просто умные люди, но и влиятельные интеллектуалы. Со временем они оформлялись в сравнительно устойчивые команды и группы.

Высказывая довольно субъективное мнение, отмечу, что в России среди наиболее значимых стоит назвать коллективы, сплотившиеся вокруг Игоря Юргенса, Евгения Ясина, Сергея Караганова, Игоря Бунина, Алексея Чеснакова.

Однако они были слабо связаны с государственной системой. Стоит уточнить, что под данной конструкцией я подразумеваю ситуацию, когда представители властной элиты не участвовали в экспертных дискуссиях. На самом деле, в Москве, как и в других СНГ-ых столицах, до сих пор предельно мало площадок, где подобные дискуссии могли бы происходить.

Грегори Крейг, бывший помощник президента США Б. Клинтона и бывший директор по политическому планированию государственного департамента (1997-1998 гг.), подал в отставку с поста White House Counsel. Без недели отработал лишь десять месяцев.

In a letter to the president, Craig said, “It has been a busy first year, and I feel very lucky to have been part of it.”

Полагаю, что договорённости, неформально зафиксированные год назад, в целом выполняются. Люди из клана Клинтонов постепенно выдавливаются. «Нью-Йорк Таймс» (http://www.nytimes.com/2009/11/14/us/politics/14craig.html) фиксирует:

«Mr. Craig had been at the center of controversial decisions over whether to close the prison at Guantánamo Bay, Cuba, as well as revising administration policies on the interrogation and detention of prisoners. He did not mention Guantánamo Bay in a brief resignation letter to Mr. Obama, which was dated Friday.

“Greg Craig is a close friend and trusted adviser who tackled many tough challenges as White House Counsel,” Mr. Obama said in a statement. “Because of Greg’s leadership, we have confirmed the first Latina justice on the Supreme Court, set the toughest ethics standards for any administration in history, and ensured that we are keeping the nation secure in a manner that is consistent with our laws and our values.”
…
Mr. Craig, 64, was an early supporter of Mr. Obama’s presidential bid. In the general election campaign, he played the role of Senator John McCain, Republican of Arizona, during debate preparations, a sign of his familiarity with Mr. Obama.

He studied law at Yale with Bill and Hillary Rodham Clinton and joined the White House in 1998 to fight the impeachment proceedings. But when Mr. Obama jumped into the presidential race, Mr. Craig followed, calling himself one of the “Kool-Aid kids.”
…
In the office of White House counsel, Mr. Craig was handed one of the most difficult portfolios in the West Wing. He drafted executive orders banning torture and ordering the Guantánamo prison closed within a year. Over the objections of the Central Intelligence Agency, he recommended the release of Justice Department memorandums describing aggressive interrogations. He also was at the center of the White House decision to reverse itself and withhold photographs of abuse of detainees. Mr. Craig took considerable criticism for those decisions and for not doing more to build consensus within the administration or prepare the political ground in Congress.
…
The announcement of his departure on Friday took place while Mr. Obama is far away from the White House, on a weeklong trip to Asia.»

Умная и прагматичная внешняя политика. Вызов Медведева экспертам-международникам


Конечно, выписать "мы", говоря о внешней политике, довольно трудно. Еще труднее призвать это "мы" как-то модернизировать российский внешнеполитический курс. Дело вовсе не в том, чтобы анализу международного положения дел и принципов современного мироустройства было посвящено гораздо больше времени, слов и запятых, чем это сегодня получилось. В этом свете прав тот наблюдатель, кто заметит, что в послании каждый ищет что-то свое и что-то свое все-таки не находит. Мне, вот, не получилось найти о российской внешней политике.

Надо модернизировать? - Согласен. Но только скажите, что именно делать мне? Этот вопрос появился практически сразу после известной статьи "Вперед, Россия!" Очевидно, что в обращении не будет конкретной программы действий для конкретного человека или даже группы его товарищей. Хотя, без сомнений, сигнал бы не помешал. Что там с СНГ, ОДКБ, ЕВРАЗЭС и прочими таможенными союзами? Что с ШОС, БРИК и иными регионально-ориентированными форматами? Хотя, с другой стороны, есть опасность, что все уйдет в сигнал.

Мы не обсуждаем литературный текст. Не ищем интригу, зигзаг или скрытый маневр. Мы обсуждаем повестку дня. Текст послания ее обозначает и расшифровывает. Называет инструменты и корректирует цели. Но ведь именно целеполагания не хватало российской внешней политике в последние годы. Не хватало новых умных идей и действий. "Наши отношения с другими странами должны быть нацелены на решение задач модернизации России ... наша внешняя политика должна быть исключительно прагматичной. Ее эффективность должна оцениваться по простому критерию: способствует ли она улучшению жизненных стандартов в нашей стране?"

Хорошо, что хоть о национальных интересах ничего не сказано. Нет ничего и о реализме. - Собственно говоря, это не могло понравиться для аудитории БКД, состоящей в своей массе из реалистов с их гипертрофированной любовью к объяснению поведения государств с помощью простых и именно поэтому могущих означать все, что угодно, понятий национального интереса и выживания. И речь идет отнюдь не о численном преобладании среди сложившегося политического класса политреалистов и их соратников. Ведь важнее качественная сторона дела. Любые упрощенные формулировки, редуцирующие все многообразие современной международной жизни до эгоизма и меркантилизма, силы и конфликта, власти и войны, отторгаются дискурсом послания.

Как формулируется и как, в случае необходимости и целесообразности, должна переформулироваться политика, направленная на воплощение российского Проекта модернизации? Что и как должна делать российская власть, добиваясь последовательных достижений по решению задач осуществления национальных интересов, если под ними понимать превращение страны в демократическое, сильное, динамичное, инновационно-ориентированное и преуспевающее государство? Что и как делать нам? Что и как делать мне?

Право, вне зависимости от того, инициирует ли эти обсуждения сегодняшнее послание и вне зависимости от того, почему эти обсуждения вообще инициируются, представители экспертно-аналитического сословия должны не отмалчиваться, а принять вызов. Конечно, ситуация определенной деполитизации создает "благоприятные условия" для отхода от предметного спора и ориентированного на результат диспута. В подобных условиях нет ничего хуже кулуарных и почти всегда ядовитых шепотков. Нет ничего хуже болтовни на домашних и офисных кухнях, превращающей весьма сомнительные обобщения в аксиомы для тех, кто варится в собственном соку, по крайней мере, последние два десятилетия.

Хорошо, что послание лишено идеологической и оборонительной риторики. Но оно и не практично. Нет региональных аспектов. Нет рассуждений о войне и мире. О суверенитете и суверенной демократии. Об интеграции и международном сотрудничестве.

Два года назад, во время своей президентской кампании, чтец послания не призывал к модернизации страны и не артикулировал проблематику модернизации внешнеполитической деятельности. Предвыборных обещаний не давал. Два года назад он не произносил "мы". Нынче как-то все поменялось. Должны ли мы поверить этому человеку?


http://www.liberty.ru/layout/set/print/Themes/Umnaya-i-pragmatichnaya-vneshnyaya-politika.-Vyzov-Medvedeva-ekspertam-mezhdunarodnikam

Первый информационный повод формулировался довольно сжато: «Мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг (Michael Bloomberg) переизбран на пост мэра города. Это уже третий срок для Блумберга. Он избирался как независимый кандидат». Да, активный, популярный и успешный сити-менеджер набрал 50.6% голосов, в то время как представитель демократической партии Уильям Томпсон-мл. (William Thompson Jr.) получил 46% поддержки.

Второе сообщение пришло из Виржинии. Губернаторские выборы проиграны демократами. Республиканец Боб Макдоннелл (Bob McDonnell) «решительным образом одолел своего демократического соперника» Крейга Дидса (Creigh Deeds), набрав около 60% голосов.

Третья последовательная новость. Штат Нью-Джерси, в отличие от Виржинии, считается демократическим штатом и неудивительно, что борьба на губернаторских выборах там была куда более напряженной. Тем не менее, республиканец Крис Кристи (Chris Christie) сумел одержать верх над действующим руководителем штата Джоном Корзайном (Jon Corzine), которого обошел более чем на четыре процентных пункта. Результат: 48.8% и 44.6% голосов соответственно.

Выстраивая данные электоральные уведомления вне сложноорганизуемой связи общенациональной и региональной политики, можно предположить, что Б.Обаме продемонстрирован вотум недоверия. Заявлениями в русле «американцы недовольны Обамой», «неприятный сигнал для администрации», «огромная популярность Обамы стала его ловушкой» и «референдум по Обаме оказывается «отправной точкой для его превращения из иконы в жупел»» полны ленты международных и отечественных информационных агентств.

Без сомнения, право собственной трактовки и интерпретации имеют все критически настроенные публицисты и просто политические наблюдатели. Однако стоит предельно внимательно отнестись к многофакторному рассмотрению результатов ноябрьских выборов. Утверждать, что демократы и их президент есть «нисходящий тренд», а республиканцы просто паразитируют на разочаровании американцев в Обаме, было бы довольно прямолинейно и некорректно. Цифры цифрами, но для целей всестороннего исследования необходимо оперировать тенденциями, дискурсами и иными категориями информационно-коммуникационных подходов.

Общая оценка стратегов от демократической партии укладывается в формулу, в соответствии с которой две локальные победы республиканцев не означают какого-либо существенного изменения внутриполитической ситуации и уж тем более не затрагивают позиций сорок четвёртого президента Соединённых Штатов.

Республиканцы, естественно, напротив пытаются увидеть в малом большое. Если два-три месяца назад перспективы любого кандидата от республиканской партии должны были оцениваться довольно скромно, то сегодня становится очевидным, что списывать со счетов системных противников демократов более чем недальновидно. Выборы – не только инструмент обновления власти, но это ещё и самая актуальная демонстрация отношения к той политике, что проводят демократы, где бы они ни находились – в Белом доме или в руководстве отдельного штата. В конечном счёте, только избиратель выбирает близкие ему ценности и определяет, по какому пути должна последовательно двигаться нация.

Оппонируя последнему тезису, демократы справедливо отмечают, что для того чтобы понять, что происходит в стране, Б.Обаме не нужно всматриваться в мониторинги экзит-полов или официальные результаты выборов в паре штатов. Что и как требует политическое и экономическое развитие страны, его команда прекрасно знает. Тем более, губернаторские гонки всегда окрашиваются сугубо локальными оттенками, один в один интерполировать которые на большие масштабы всё-таки абсолютно неверно.

Республиканцы не соглашаются и предостерегают, что президент уже утрачивает реальную способность «видеть» актуальные изменения в политической ситуации. Победы сторонников партии Никсона, Рейгана и Бушей демонстрируют, что успех был достигнут за счёт голосов независимых избирателей. Выходит, что граждане массово недовольны и их протест неизбежно оказывается направленным против властей предержащих, а оппозиционеры, напротив, могут рассчитывать на приток сторонников. Достаточно вспомнить, что Б.Обама в ходе выборной кампании Джона Корзайна три раза наносил визиты в Нью-Джерси с целью выражения откровенной симпатии и поддержки действующему губернатору. Однако это не помогло.

Демократы отказываются от подобных трактовок и столь далеко идущих выводов. Исход губернаторских выборов, по их мнению, был предопределён общим тонусом американской экономики, которая, на самом деле, пока не демонстрирует радикальных успехов в условиях медленно начинающегося посткризисного этапа. Прошедшие губернаторские выборы в центр внимания ставили вопросы снижения безработицы, продуманной корректировки налогов на уровне штатов, компенсации за временно выпадающие доходы, реалистичного наполнения бюджетов территорий, эффективности борьбы с коррупцией. Проблемы лидерства в глобализации, войн в Ираке и Афганистане, регулирования миграции, национальной реформы здравоохранения не обсуждалась.

В какой же степени, однако, были бы справедливы замечания в адрес сорок четвёртого президента США? Где те критерии, по динамике которых можно было бы оценить, что первые всходы разочарования американцев фактически уже проросли в обществе? И как всё-таки отделить конструктивные критические замечания «по поводу политики» от позиции, в соответствии с которой «многие белые американцы не готовы смириться с тем, что их нацию возглавил чернокожий политик»?

Именно здесь было бы верно вернуться к ситуации годичной давности … Б. Обама избран президентом, но инаугурация состоится через два месяца. Он начинает формировать свою администрацию и становится очевидным, что ожидаемые перемены не происходят. Тот самый change не случается. Или кажется, что не случается. Государственным секретарём становится супруга президента Билла Клинтона. Национальный экономический совет при президенте США возглавляет еще один «старогвардеец» – Лоренс Саммерс, занимавший пост министра финансов в администрации сорок второго президента. Министром обороны остаётся Р.Гейтс. Министром финансов США в новом кабинете назначается Тимоти Гейтнер, покидающий должность председателя Федерального резервного банка Нью-Йорка.

Сразу появляются сомнения, что этот «коллектив» будет успешно реализовывать обамовские планы. Все ли члены команды разделяют те ценностные установки, что Обама последовательно защищал и декларировал в ходе всей своей президентской кампании? В какой-то момент для вашингтонского истеблишмента критическим представлялся вопрос, если влияние осторожного и проницательного Дика Чейни было фактически не меньшее, чем у самого Дж.Буша-мл., то достигнет ли Дж.Байден подобного уровня влияния? Особенно при госсекретаре Х.Клинтон.

Нет сомнений, что уже в ходе выборной кампании «кандидат надежды» заложил несколько мин замедленного действия под свое президентство. Б.Обама и его ближайшее окружение предпочли договариваться о разделе власти с «главным системным кланом демократов», кланом Клинтонов. Однако во многом вынужденный союз с г-жой Х.Клинтон и неолиберальной группой Л.Саммерса (и, соответственно, Уолл-стритом) серьезно подорвал обамовское реноме борца с вашингтонской бюрократией и всевластием элит.

Время шло, и самым естественным образом стало проявляться противоречие, которое формулировалось следующим образом. Прямые выдвиженцы из клана Клинтонов не выглядели людьми, готовыми активно помогать патрону, а их фактическая лояльность главе государства в кризисной ситуации начинала представляться довольно сомнительной. Опереться на них Обаме было бы довольно сложно.

И президент пошёл по пути операционного ограничения деятельности государственного секретаря. Х.Клинтон исключили из процесса назначения послов. Длительное время остаётся вакантным кресло директора USAID. В публичном пространстве появляется практически беспроигрышный тезис, формулирующий конструкцию «сравните годовой бюджет госдепа в 16.3 млрд. дол. с бюджетом Пентагона в 515 млрд. дол. и сами подумайте, какое ведомство обладает реальными возможностями в определении американской внешней политики». Хиллари Клинтон стали сравнивать с Колином Пауэллом, госсекретарём, которому прочили блестящую карьеру, но который потерпел аппаратное фиаско в противостоянии с Диком Чейни и Дональдом Рамсфельдом.

Необходимо отметить, что существует ещё один существенный для позиций Б.Обамы фактор. Факт открытого и продолжающегося уже год сотрудничества с кланом Клинтонов не мог не вызвать отторжения у той части демократической партии, что относится к так называемому левому крылу. Отсутствие обещанных изменений приводит к своеобразному затуханию и в чём-то даже потере прежнего энтузиазма. Ведь счёт исполненного невелик.

Выходит, что Обаме не получается, с одной стороны, избежать обвинений из лагеря социалистов, которым категорически не нравятся методы борьбы с последствиями экономического кризиса, а с другой – всё чётче звучат опасения тех американцев, кто уверен, что их налоги пойдут на «медицинское страхование для менее трудолюбивых соотечественников».

На прошлой неделе Палата представителей Конгресса США одобрила расширение охвата населения страны медстраховкой. Были поддержаны предложения Белого дома по проекту общенациональной реформы, обеспечивающей дополнительный доступ 36 млн. американцев к медицинскому страхованию. В течение ближайших десяти лет на указанные цели планируется потратить до 1.2 трлн. дол.

Может, однако, не всё так плохо? Рейтинг популярности Б.Обамы, в начале своего срока пользовавшегося всеобщей благосклонностью, хотя относительно последовательно и идет вниз, но до сих пор не опустился ниже символической отметки в 50%. Несмотря на то, что показатель одобрения американцев находится «на грани», хозяин Белого дома всё ещё пользуется поддержкой более половины избирателей.

Косвенным подтверждением позиций и Б.Обамы, и демократов стала победа в 23-ем избирательном округе штата Нью-Йорк на внеочередных выборах в Конгресс. Наблюдатели напоминают, что ещё с 1850-х годов эту территорию, расположенную у северной границы штата, представляли только республиканцы. И, вот, победителем оказался демократ Билл Оуэнс (Bill Owens).

Называются две основные причины для такого результата. Во-первых, избиратели прекрасно знают и чувствуют разницу между местной (региональной) и общенациональной политикой. Победа Б.Оуэнса – выражение поддержки курсу президента. Во-вторых, неудача кандидата-республиканца была во многом предопределена открытым конфликтом внутри стана однопартийцев.

Консерваторы и либералы внутри республиканской партии становятся «слишком разными». В 23-ем нью-йоркском округе сложилась ситуация, при которой национальные «звёзды» консерваторов – в частности, Тим Павленти, губернатор Миннесоты и Сара Пэйлин, экс-кандидат в вице-президенты США – открыто выступили против излишне умеренного кандидата-республиканца. Благодаря возникшему в лагере оппонентов расколу, позиции Б.Оуэнса укрепились, и он смог одержать убедительную победу даже при том, что зарегистрированных республиканцев в округе на десятки тысяч больше, чем демократов.

Подводя своеобразный промежуточный итог ноябрьским выборам, рассматриваемым в более широком контексте, стоит указать, что в американском обществе стало проявляться понимание того, что Б.Обама выступил продуктом очень специфичной ситуации в американской политике. На волне общественного недовольства результатами правления Дж. Буша-мл., отсутствия успеха в заморских военных операциях, в которых участвуют американцы, разразившегося глобального финансово-экономического кризиса Обама год назад смог прорваться к власти. Смог найти нужный тон разговора и с воротилами с Уолл-стрит, и с профсоюзами. И с белыми, и с чёрными, и с латиносами, и с азиатами. Смог объединить демократов. Смог чётко и привлекательно сформулировать востребованный большинством запрос на перемены.

Всё-таки прошедшие выборные кампании не являются референдумом об Обаме, и полученные результаты не говорят о его популярности или непопулярности. Эти результаты свидетельствуют, как справедливо заметил американский коллега-политолог, что «большинство избирателей делает выбор самостоятельно, и Обама мало что тут может изменить». Кандидаты от демократов проиграли, но это были неудачи их индивидуальных электоральных проектов. Многократно проверенное в кампанию-2008 правило подтвердилось: во время общенациональных выборов «поддержка со стороны популярного губернатора или сенатора ничего не добавляет и не убавляет у кандидата». Это не означает, что в Америке не ругают президента и что ситуация на внутриполитическом фронте не выглядит для Обамы всё более и более мрачной. Однако уровень разочарования в Обаме предельно далёк от критического. По крайней мере, до тех пор, пока республиканцы не определятся с несколькими фигурами, которые будут рассматриваться в качестве партийных кандидатов в президенты во время кампании-2012.


http://eurasianhome.org/xml/t/print.xml?lang=ru&nic=expert&pid=2224

Here’s a summary of ten things every Democrat should do to prepare for next year.

1. Get real. 2008 didn’t change politics. Voters and the party’s image are much like they were before. Republicans have slipped but not enough to ensure victory. If President Obama has magical dust, he’s more likely to save it for 2012 than sprinkle it on you.

2. Get going. Don’t wait for polls to show you in a difficult position or for your enemies to run attack ads. By then, it may be too late. Survival requires immediate and methodical action.

3. Get back to basics. Hard things win campaigns, not exotic technologies or clever messages. Don’t look for silver bullets. There are none. Raise lots of money. Knock on doors. Return calls. That stuff.

4. Get in touch. If you’re in trouble, you’re probably disconnected from your voters. Contrary to what your political family might think, you need the voters more than they need you, at least on Election Day.

5. Get aggressive. Statesmen may not push their accomplishments on voters or push back against their opponents. But winners do. If you’re not going to fight for yourself, no one will.

6. Get smart. Winning campaigns usually know more about themselves, their opponents, the voters, and the issues than losing ones. You don’t need to know everything – just more than your opponent.

7. Get tough. Voters will take out their anger on you. Take it head-on. They might respect you if you do. They’ll know you’re weak if you don’t. And remember that most of their anger is justified.

8. Get out of here. Campaigns are lost, not won, in Washington. And don’t act like you are here when you aren’t. Don’t travel with an entourage or show up late. And don’t talk about how hard you work.

9. Get focused. There are 5,464 great things to say about you. Unfortunately, the voters won’t care about or believe the vast majority of them. Talk about what matters to them, not to you.

10. Get a really weak opponent. Anyone who says shooting fish in a barrel isn’t very sporting probably hasn’t had the experience.

Harrison Hickman


http://www.politico.com/news/stories/1109/29245.html

Тезисы доклада, представляемого на Пятом Всероссийском конгрессе политологов «Изменения в политике и политика изменений: стратегии, институты, акторы», Москва

___


Актуализация проблематики необходимости и целесообразности трансформации суверенитетов в условиях современного этапа глобализации «подталкивает» в дискурсивное пространство систему высказывания ориентированную на уточнение пределов суверенного во внешней и внутренней политике государств. Предлагаемый доклад в сравнительной перспективе анализирует особенности российского и американского дискурсов десуверенизации. В центре внимания находятся политические и медийные дискурсы, а экспертные и художественные – за пределами рассмотрения.

Выделяются три относительно взаимосвязанных подхода к дискурсивности десуверенизации. Первая модель характеризуется как ситуация смены дискурсивной стратегии и представлена на примерах современного развития антитеррористической риторики и «глобальной войны с террором» в целом. Второй подход исходит из положения об ограниченности дискурсивного форматирования анализируемого концепта, что предопределено разными «прочтениями» и собственно определения, и генезиса десуверенизации. Третья модель, определяемая как дискурсивный конфликт, исследуется на примерах острых и неоднозначных ситуаций, возникающих в рамках двусторонних российско-американских отношений, и сопутствующих политических и медийных дебатов.

Изучение последовательной смены дискурсивной стратегии позволяет в хроноцентрическом аспекте выделить и зафиксировать очевидное замещение дискурсивных ориентиров. На первых этапах формирования антитеррористических стратегий в России и США ориентиры были предопределены ситуацией выбора между деполитизацией и политизацией дискурса. Для американского политического класса движение в направлении политизации дискурса означало уменьшение количества возможностей для его управления, прежде всего технологического. Российский антитеррористический дискурс, напротив, характеризовался состоянием чувствительной деполитизации. Происходила подмена политического мифологизированным и идеологизированным, суррогатным и зачастую виртуальным. Дискурсивное пространство стремительно сужалось, что сопровождалось резким увеличением количества возможностей для привнесения сторонних, по отношению к процессам внутриполитической эволюции, управленческих решений.

Со временем российское «прочтение» концепта десуверенизации стало, однако, проблематизироваться в пространстве сугубо политических практик. Именно с позиций наложения перекрёстного «расхождения мнений» и следует анализировать такие аспекты межгосударственного диалога с США как расширение инфраструктуры НАТО на восток, изменение функциональных задач военно-политического блока, например, по участию вооруженных сил в обеспечении энергетической безопасности стран-участников североатлантического альянса и, конечно, перенесение основного вектора антитеррористической кампании с Ирака на Афганистан. Тезис «не следует политизировать эти проблемы» стал постепенно растворяться, а сам дискурс сменил ориентацию с определения границ и пределов того, о чём можно и следует высказываться на собственно объект высказывания. Таким образом, стало очевидным переведение проблематики соотношения сохранения классического «права творить насилие на собственной территории» и внетерриториального противостояния глобальным сетевым вызовам исключительно в сферу политико-коммуникационных технологий.

Смена дискурсивной стратегии сформировала объективные предпосылки для форматирования концепта десуверенизации. Ослабление или удержание суверенитета в рамках актуального процесса признания «новых» государств (Косово, Южная Осетия, Абхазия) оказалось в дискурсивном поле сразу после начала «отхода» от веберовского понимания суверенитета и от вестфальской государственно-центристской модели международных отношений.

Один из основных тезисов предлагаемого доклада заключается в том, что ставшее в определённой степени традиционным понимание десуверенизации как процесса, объединяющего следующие «направления»: прямое или косвенное нарушение суверенитета, универсализация прав человека и прав нации на самоопределение, становление наднациональных институтов и норм, методологически нивелирует возможности системного исследования процесса «размывания» и «размягчения» суверенитета. Ограничение тремя «направлениями» не позволяет в полной мере объективно анализировать внутреннюю структуру эволюции суверенитета и предопределять характер взаимоотношений государств при формировании институтов международного сотрудничества и соперничества. Причиной создания такой ситуации является нарушение целостности процедур применения методологического инструментария.

Десуверенизация представляет собой отрицание приоритета понятия «суверенитет» над прочими. В этом смысле модель десуверенизированной власти в политике и в медийных сообществах внутренне нестабильна, поскольку она постоянно испытывает на себе множественные воздействия со стороны тех институтов и акторов, которые не мыслят себя вне политического поля и, соответственно, ресуверенизируют деятельность управленческих структур или, по крайней мере, пытаются это делать.

Дискурсивное форматирование не отделимо от ситуации дискурсивного конфликта. Современные российско-американские отношения предоставляют достаточное количество фактологического материала для исследования конфликтогенного потенциала внутренних противоречий государственного суверенитета и вненационального (внетерриториального) уровня. Эти противоречия выделяются в различных «секторах» политического. Во-первых, структурные конфликты, связанные с расхождениями в понимании динамики традиционных функций государства. Это измерение проявляется в результате делегирования государственных функций «наверх» или «вниз» или как следствие приватизации государственных функций вне- и негосударственными акторами. Во-вторых, экономические конфликты, при проявлении которых становятся очевидными противоречия интересов государств. Своего «максимума» экономические дискурсивные конфликты достигают в вопросах ограничения государственного протекционизма в условиях глобального финансово-экономического кризиса, корректировки поведения на рынках природных (прежде всего, энергетических) ресурсов, определении границ раздела экономических зон и разграничения полярных акваторий (владений). В-третьих, сугубо политические конфликты, затрагивающие проблематику лидерства в мире, построения однополярного-неоднополярного мироустройства, выделения зон и сфер влияния, совпадения-несовпадения системы морального лидерства и практической успешности суверенных автократий.

20 января представил сообщение «Современное историческое знание и социализация современной интернет-информации» на заседании методологического семинара, организуемого кафедрой истории стран Северной Европы ПетрГУ. Получилось, что новый учебный год принёс изменения в формат сотрудничества/работы с кафедрой.

В ближайшую пятницу, 13-го ноября, в 18:40 на очередном заседании семинара мне будет предоставлена возможность выступить на тему «Оправдывая Нобелевского лауреата Б. Обаму: выбор(ы) 2.0-08».